pamela_7 (pamela_7) wrote,
pamela_7
pamela_7

"Русский цикл". Глава 6 "Русский гештальт". Власть и национализм (окончание)

Оригинал взят у v_sidorov в "Русский цикл". Глава 6 "Русский гештальт". Власть и национализм (окончание)


Начало - здесь.

Естественно, в коллективном бессознательном каждого народа заложен органический национальный патриотизм. Не исключением является и русский народ, генетически унаследовавший от эпохи складывания общерусского этникоса понятие Русской Земли и любовь к ней. Великорусский народ, сформировавшийся вокруг Москвы уже как ЭСО, питался этими же предполитическими (для политической истории России) представлениями эпохи Киевской Руси, однако, естественно, что в новых политических реалиях они должны были пройти идеологическую переплавку. Образ Земли в политико-этнических представлениях русских планомерно замещается образом Державы.

Иван Прыжов в своей работе «История кабаков в России в связи с историей русского народа» убедительно показал, что процесс складывания московско-российского централизованного государства, осуществлявшегося посредством закрепощения низовой части русского населения, сопровождался распадом народной общности как таковой, именно как общности, сообщества, а не просто единства этнических признаков. Для исключенных из общества крепостных Держава, заменяющая Землю, была достаточно абстрактной категорией, наглядным свидетельством чему являются непрекращающиеся попытки исхода из нее русских людей в поисках Земли и Воли, как бегущих на Дон или в Сибирь крестьян, так и диссидентов-аристократов вроде Курбского.

С другой стороны, Русское государство никогда бы не смогло бы добиться таких внушительных военных и геополитических успехов, если бы низовым русским населением оно рассматривалось как абсолютно чужое. Власть в Кремле и позиционировала, и осознавала себя как русская, но в это русское ею вкладывалось, конечно, римское содержание, державное, цезаристское, имевшее мало общего с варварско-раннефеодальными представлениями восточных славян о Русской Земле. Это римское содержание, конечно, было абсолютно неорганично для народа, планомерно отчуждаемого Новым Римом от своих национальных корней, но подавляя регулярные бунты, смуты и нейтрализуя фронды, позиционирующая себя как русская власть, конечно, стремилась насадить в народе свое понимание русского. Эффективными способами решения этой задачи всегда выступали геополитическая и идеологическая мобилизации населения вокруг власти.

Первая позволяла использовать архетипическую идею защиты Русской Земли, ради которой почему-то в разное время пришлось завоевать чуть ли не полмира. Вторая опиралась на религиозное единство власти и народа, которая даже в эпоху полного, колоссального культурного отчуждения верхов от низов в постпетровской России, оставалось единственной связующей нитью между элитой и народом, легитимизирующей ее господство над ним. Именно поэтому, те природные русские люди, которые рвали эту связь и выходили из под этого идеологического контроля, фактически выпадали из русской, по сути, римской матрицы. Неслучайно казаки-старообрядцы бегут в Турцию, а некрасовцы предпочитали даже сражаться за нее против России, то же можно сказать и о спрятавшихся на Кавказе молоканах, духоборах и т.п., находившихся совершенно за рамками официального русского пространства.  

К моменту объективной необходимости нациестроительства русские подходят в таком расколотом состоянии. Расколотом не только социально, но и идеологически, что отражает наличие двух принципиально разных внутрирусских устремлений.

Одно – это устремление элиты, желающей приватизировать государство, по сути, не меняя его римской сути (декабристы, кадеты, октябристы) и преданного ему простонародья. Это линия официального русского патриотизма, который, несмотря на регулярное подновление или смену идеологических вывесок, неизменно является мессиански-державным.

Второе – это устремление подпольной Руси, ощущающей себя враждебной официальной имперской России, от восстаний Булавина и Пугачева, до сектантов-исходников и русского национал-анархиста Бакунина.  Эта ориентация присуща неподдающейся идеологической обработке, нигилистической части простонародья, замкнутым, сплоченным сектам, а также одиночкам-пассионариям, осознанно вырвавшимся из русской матрицы.

Именно энергия такого русского бунта позволила нокаутировать историческую Россию в 1917 году. Однако поражение России не стало победой Руси, но привело лишь к перехвату и пересборке России новой элитой, вогнавшей Русь в очередную кабалу. В этой связи показателен феномен русского коллаборационизма во время Второй мировой войны, который и замалчивают, и никак не могут объяснить. Как, мол, мог русский человек на стороне врага воевать против своего государства? А как русский человек мог бежать от этого государства, куда глаза глядят при царях или так же воевать против него на стороне внешнего врага, как это делали некрасовцы? Как бы это ни было неудобно казенным пропагандистам, приходится признать, что сквозь всю русскую историю тянется затираемая казенными пропагандистами традиция борьбы за волю русских одиночек и массовых групп против русского же государства.

Но еще более неудобным аспектом этой проблемы является то, что именно таким народным движениям часто бывает присущ выраженный этнический национализм, тогда как официальный русский патриотизм имеет по определению надэтнический характер, правда, при декларативном признании русских как этнического стержня. То, что именно русские сектанты, прятавшиеся среди чужих народов, блюли чистоту своей крови, слишком хорошо известно, чтобы подробно на этом останавливаться.

А вот то, что анархист и противник российского империализма Бакунин, приветствовавший польское восстание, одновременно с этим был жестким этническим русским националистом, германо- и юдо- фобом для многих даже сегодня является тайной. Националистическим был и образованный под эгидой немцев в Брянщине Локотьский округ. Но если уж на то пошло, то и Новгород, с точки зрения московско-имперского сознания, являвшийся очагом сепаратизма, также был выраженным этнократическим государством, про которое в отличие от России не приходится сомневаться, было оно национальным или нет.

В принципе, если проанализировать эти закономерности, приходится признать, что этнические русские националисты не только никогда не имели в России власти (исключением является премьерство Столыпина), но и опоры в собственном народе. Того и другого им удавалось добиться только тогда, когда они переходили с общероссийской платформы на платформу региональных образований, будь то Локотьский округ, Кубань во времена губернаторства Кондратенко, Новгород и другие русские княжества в дороссийскую эпоху.

Как проблема национализма связана с проблемой власти, а та в свою очередь, связана с проблемой гендера?

Национализм это и есть притязание на власть и в этом смысле необходимо понять, как русские способны бороться за власть и распоряжаться ей и почему именно так, а не иначе происходит в России.

Россия как политический феномен является средоточием связей и взаимоотношений различных народов как внутри нее, так и за ее пределами. Скажем, успех британской колониальной политики в значительной степени был основан на том, что англичане внимательно изучали покоренные народы и не только строили очень тонкие отношения с их элитами, но и зачастую выращивали их, как это было в Индии, которая, по большому счету, и представляет собой один большой английский проект численностью в миллиард человек.

Русским всерьез познавать другие культуры не интересно и обычное русское сознание по отношению к ним находится между двумя крайностями – презрения к культурам «дикарей», в коии ничтоже сумнящеся могут записываться такие народы как грузины, и раболепного преклонения перед культурами «цивилизованных народов». Бердяев заметил, что русскому национальному самосознанию не присуща трезвость – оно бросается либо в крайность национального чванства и шовинизма либо в крайность самоуничижения, смердяковщины. Уважение к себе и другим, признание собственных и чужих интересов, способность видеть как слабые, так и сильные стороны своей и чужой культур для русских являются скорее исключением, чем правилом.

Политическая жизнь такого многонационального по факту государства, которым изначально обрекла себя быть Россия, по определению будет завязана на двух высокоинтенсивных процессах: модерирования множества групп и интересов внутри страны («разделяй и властвуй») и конкуренции вне ее. Они оба требуют особых византийских, ордынских качеств психики и менталитета, которыми прямолинейные русские люди, склонные к простым и грубым решениям, не наделены, либо которые еще не успели в себе выработать, если это вообще возможно.

Именно поэтому мы видим, что напористую еврейскую группировку в большевистской партии переигрывают хитрые кавказцы, а унаследовавшая от них власть славянская номенклатура в течение нескольких десятилетий планомерно сдает позиции потомкам «ленинской гвардии». Трудно найти такой период в истории России, начиная с Ивана Грозного и до наших дней, когда политика страны конструировалась бы исключительно людьми русской крови, а если это и происходит, как было во времена Хрущева (впрочем, тоже украинца), то обычно заканчивается поражением в конкуренции с откровенно инородческими кланами. 

Естественно, геополитическая реальность государства, несовместимая с этнократией его основного народа, требует легитимизации этнически чуждой этому народу элиты в глазах последнего. Для этого и нужен казенный русский патриотизм с его «русский это тот, кто любит Россию», позволяющий объявить главными русскими Екатерину или Сталина, а коренным русским гордиться своей ролью строительного материала.

Но неужели русские не могут эффективно править сами, без привлечения специалистов со стороны? Могут, но, по-видимому, на другом уровне, это раз. Два – русские по происхождению нередко выбивались и выбиваются в лидеры, оказавшись в рамках кардинально иных политических культур (см. славянские эмиры в Андалусии, Нилс Ушаков в Латвии и т.п.), что позволяет надеяться на то, что проблема не в самом человеческом материале, достаточно генетически одаренном и талантливом, а в способе его сборки в ЭСО русский народ.

Что касается уровня, то природные русские люди показывают себя органическими правителями в тех образованиях и тех ситуациях, где находятся среди себе подобных и не поставлены перед необходимостью взаимодействовать с другими народами, востребующей византийский склад ума и психики. Скажем, пресловутый «красный пояс» России это именно такой случай – русская коренная власть среди коренных русских людей, избавленных (пока) от необходимости иметь дело с инородцами и поэтому могущая быть собой по этнопсихическому складу без ущерба для политической эффективности. 

Ну а что касается культуры, то нервом проблемы здесь является ничто иное как человеческие внимательность и отношение, являющаяся ключевой для русской семейственности. Как русский патриархат, утверждающий себя лишь силой, без любви и внимания, в итоге приходит к передаче власти женщине и деформации мужского начала, так и русская власть, делающая ставку на грубое принуждение, при усложнении политической ситуации, все больше и больше зависит от нерусских политических игроков.

Проблему эту неспособен решить никакой национализм – будем откровенны, там происходит то же самое. Скажем, забавно наблюдать, что среди представителей националистического движения в Гражданском Совете в наши дни людей с не вызывающей сомнения русской внешностью абсолютное меньшинство. Почти все наиболее пробивные лидеры русского националистического движения имеют ту или иную примесь той или иной нерусской крови, что, собственно, и написано у них на лице, даже если они это всячески отрицают. Это было не каким-то исключением из правила, а самым что ни на есть правилом русского национализма не только в постсоветскую эпоху, но и в предреволюционную, в гражданскую войну среди белого движения, в белой эмиграции.

Обычно эту проблему пытаются нивелировать разговорами о том, что если взять украинцев, белорусов, которые «тоже русские», а так же представителей «расово родственных народов», то на долю остальных придется не так уж много.

Но речь идет не о «белой расе» и не об официальной идентификации этих людей, а о выявлении этнопсихологической, этносоциальной закономерности. Украинцы, которых можно вписывать или не вписывать в русские в зависимости от угла зрения, это носители принципиально иной ментальности, гораздо более южной и мобильной. То же самое касается и этнических казаков из Юга России – это другая ментальность, а часто и другая кровь (гаплогруппа G среди терских казаков зашкаливает до 60%, тогда как в среднерусской популяции она не превышает 1%).   

Почему же типичные коренные великороссы, которые не имеют ни какой-то примеси в своей крови, не породнены с инородцами, не жили и воспитывались в инокультурной среде, не могут выдвинуть даже эффективных лидеров национализма (подчеркиваю, эффективных, а не клоунов), который, по идее, должен иметь безупречно русское лицо? Мой ответ – потому что сама матрица русского, внутри которой генетические русские должны быть руками и ногами государственного организма, но не его головой, не предназначена для этого.

Внутри русской матрицы русские это подвластные, что заложено в самом этнониме «русский». Ведь русский на самом деле это не только и не столько прилагательное, как пытаются преподнести, когда говорят о «русских немцах», «русских евреях» и т.д. Русский это ответ на вопрос не «какой», а «чей». Русские – «чьи», потому что русскими называли племена автохтонов, собранных под властью Руси, пришлой по отношению к ним консорции, предвосхитившей имперскую Русскую власть.

Поэтому любой самый крутой национализм, остающийся внутри этой матрицы, и апеллирующий к державным ценностям и принципам «Великой России», неизбежно будет работать только на закрепление и воспроизводство такого положения.


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments