pamela_7 (pamela_7) wrote,
pamela_7
pamela_7

"Русский цикл". Глава 6 "Русский гештальт". Власть и национализм

Оригинал взят у v_sidorov в "Русский цикл". Глава 6 "Русский гештальт". Власть и национализм


Тема русской семейственности неизбежно приводит нас к обсуждению двух взаимосвязанных тем: национализма и власти. Почему?

Потому, что нация вырастает именно из семейственности, причем, неважно, идет ли речь о моноэтнической нации или о так называемой «гражданской», ибо последняя, если она эффективна, также имеет внутри себя одно или несколько этнических ядер, представленных ничем иным как кланами, то есть, разросшимися семьями.

Как в этом смысле обстоит дело в России? Элитарные семьи и кланы у условно русской России есть, но эти кланы, конечно, полная труха. И речь не только о моральном и генетическом вырождении внутри них – в позднеромановской России дворянство было немногим лучше, но и в отсутствии тех ценностных рамок и этических представлений, которые позволяли чеканить породу наследственной аристократии до революции. Постреволюцинная же элита существовала по факту, но исключительно как теневая, скрывая, или оправдывая свою элитарность, как в советские годы, или откровенно бросая вызов остальному населению, «быдлу», не признающему ее «законнорожденности».

Важным является и тот факт, что если вычленить из этой элиты замкнутые этнические кланы, например, еврейские или кавказские, то оставшаяся как бы русская часть все равно будет связана между собой не русской кровью. То есть, русская кровь в этих людях обычно есть в той или иной мере, но пропуск в эту элиту дает не она, а наличие еврейской крови или породненность с евреями тем или иным образом. Современный русский социолог С.Морозов метко назвал эту среду «околосинагогой», отделив ее от собственно «синагоги», то есть, закрытой еврейской среды, куда не пускают посторонних.

Однако если мы посмотрим на элиту дореволюционной России, то же самое было и в ней – численным массивом в ней преобладал русский элемент, но чем ближе к верхним этажам, тем более выраженным было значение элемента германского, как связующего элиту и выступающего проводником в нее тех ценностей, на которых держалась петровско-павловская рыцарская корпорация.

Интересным моментом предстает ранее уже озвученный факт – в тени этой германской аристократии значительную, если не решающую часть собственно национального капитала (не считая привлеченного из-за рубежа) держали религиозно и этнически закрытые семьи русских староверов. Собственно, не секретом является теория о том, что революция и была проектом старообрядцев и других русских сектантов, поддерживавших ее, направленным на передел власти и собственности в стране. Проект в таком случае закономерно провалился из-за разрыва между национал-фундаменталистским характером сочувствующих (в какой части это большой вопрос) ему старорусских элит и воинствующе атеистическим и вненациональным характером его политической идеологии и авангарда, особенно, с учетом перехвата кадрового контроля в последнем еврейским элементом.

Но силовой линией всех этих размышлений является не поиск «чистоты крови», которая среди элиты встречается редко. Речь не о том, насколько чистой или смешанной является элита, а о том, что ее объединяет, что является входным билетом в нее, какая кровь, если это вообще кровь.

Скажем, несмотря на наличие среди боярских родов значительного количества фамилий явно или предположительно инородческого происхождения, объединяющей, принимающей их в себя кровью все таки была русская. Однако именно поэтому с боярством и вообще с этнической русской элитой в Московской Руси связаны постоянные проблемы.

Российское государство или «историческая Россия» берет свой отчет с правления Ивана Грозного. Именно он, как нас учили в советских учебниках по истории, не только довершил объединение в одном государстве русских (великорусских) земель, но и превратил его в «многонациональное государство», присоединив к нему обширные территории нерусских народов. Но важно даже не то, что он это сделал, а то, как он это сделал, а сделал он это под эгидой ярко выраженной римской идеологии, которая позиционировала Москву не как центр «многонационального государства» собирающихся вокруг нее народов, а как гегемонистский цивилизаторско-крестоносный проект, направленный против туземцев.

Россия, бесспорно, не была многонациональным государством, потому что была враждебна народам, отобранные земли которых быстро составили основной массив ее территории. Но была ли она Русским государством? Тут тоже есть подвох, потому что сказать «Русское», далеко не то же самое, что сказать «Русское национальное», как делает Егор Холмогоров, усиливая этот тезис противопоставлением концепта «русского национального государства» концепту «русского централизованного государства», которым оперировала советская историческая школа.

Откровенно говоря, рассуждения г-на Холмогорова о русском национальном государстве представляются достаточно спекулятивными, потому что, если вывести за скобки все те оговорки, о которых он пишет, что их не следует ожидать, в сухом остатке и получится ровно то «русское централизованное государство», с концепцией которого он спорит. Ключевыми факторами, позволяющими говорить о централизованном государстве как государстве национальном, мне как раз видятся те два, которые пытается вывести за скобки г-н Холмогоров: этнократический характер элиты и подчиненность государства нуждам нации или, скажем так, если речь идет о феодальном обществе, интересам элиты, но элиты этнически консолидированной.

Так вот, если мы будем рассматривать этот момент, то увидим, что в самом фундаменте Российского государства была заложена мина в виде римского характера его власти, а именно ее внешнего, трансцендентного характера по отношению к коренной русской элите. Эта мина была заложена именно в фундамент России, то есть в набирающую силу Московию, захваченную проводником римского проекта – Софией Палеолог, устранившей от власти наследника своего мужа Ивана III от умершей русской жены и вопреки позиции русского боярства вместе с антагонизмом против ордынского федерального центра, под эгидой которого созревала русская этнократия, навязавшего Руси идеологию римского реваншизма.

Последствия этого были драматическими не только для народов Евразии, которые к тому моменту образовывали между собой сложное пространство вроде Священной Римской Империи на Западе, но и для самих русских.

Важно понять, что продолжатель дела своей бабки Иван Грозный не был русским не только по происхождению – что гораздо более важно, он не ощущал себя этническим русским. Разговаривая со своим золотых дел мастером, англичанином Флетчером, отдавая слитки для приготовления посуды, царь велел ему хорошенько смотреть за весом: «Русские мои все воры», — сказал он. Мастер, слыша это, взглянул на Царя и улыбнулся. Тогда Царь, человек весьма проницательного ума, приказал объявить ему, чему он смеется. «Если Ваше Величество просите меня, — отвечал золотых дел мастер, — то я вам объясню. Ваше Величество изволили сказать, что русские все воры, а между тем забыли, что вы сами русский». «Я так и думал, — отвечал царь, — но ты ошибся: я не русский, предки мои германцы».

Впрочем, нас интересует не столько психологическое самоощущение царя, сколько практическая направленность его политики. А она заключалась четко в искоренении русской этнократии, единственной формой которой тогда могла быть боярская аристократия, и насаждении вместо нее мессианского единовластия, и в этом смысле Иван Грозный был просто прилежным продолжателем дела своей бабки, начавшей ломать через царское колено русскую знать. Следствием этой политики, как известно, был провал в Смуту, а вот выход из нее был достаточно интересным.

Ведь, по сути, Москва на тот момент оказалась полным банкротом, а национальная освободительная революция, причем, в данном случае с полным правом может быть использован именно этот эпитет, вызрела в бюргерских провинциальных центрах вроде Нижнего Новгорода. Русская национальная революция, первая и, пожалуй, пока последняя в истории России, пришла в Москву извне, утвердила в ней новую власть и заставила ее заключить своего рода общественный договор с национальным обществом, представленным Земским Собором.

Однако, как мы уже писали, начиная с правления Алексея Михайловича, московская власть возвращается к своей политической генетике, начиная зажимать как национальную аристократию, так и остальное русское общество. Первой решительной ломкой такого характера была римская реформация чересчур национализировавшегося, обрусевшего к тому времени православия, выбившая из русской почти-нации духовный стержень. А окончательной расправой с ним стало правление Петра I, насадившего на Руси не только откровенно чуждую ей культурную форму, но и этнически чужеродную верхушку.

Анализируя этот период Московской Руси, который теоретики вроде Солоневича и Меньшикова, пытаются идиллически представить как золотой век русского национализма, приходится признать, что русская нация, как и русская национальная элита в этот период действительно присутствовали и действительно были как никогда сильны, но не как русское национальное государство, а скорее как оппозиция либо власти, либо, иностранным захватчикам – русская национальная фронда.

В 1612 году русская национальная фронда вылилась в русскую национальную революцию, которая оказалась, используя выражение Троцкого применительно к Октябрьской, «преданной революцией». Ее фатальной ошибкой было возвращение власти в Москву, начиная с рейдерского захвата власти Софией, безнадежно зараженной отравой византизма, римским вирусом. Лучшим решением в 1612 году было бы сжечь Кремль вместе с царем-самозванцем и поляками и основать новую национальную столицу где-нибудь в Ярославле или Нижнем Новгороде, а вместо династической монархии учредить республиканскую по типу княжеско-вечевого Новгорода, с Земским Собором как ключевым органом принятия решения.

Фрондой национальной, точнее, национализирующейся элиты было и декабристское восстание. Конечно, оно было изначально обречено, а в случае победы обрекало на гибель уже Империю, ведь в случае уничтожения монархической вертикали, деспотически сжимающей в кулаке страну, под хрупкой прослойкой аристократии разверзлась бы бездна неструктурированного черного люда, новой крестьянской герилье которого уже нельзя было бы поставить заслон.  Тем не менее, сам феномен декабризма – это именно национальная фронда, то есть, фронда национализирующейся русской клановой элиты против национально отчужденной имперской власти.

Если фронда аристократии в начале XIX века проиграла наднациональному государству, то фронда хрупкой национальной буржуазии, в частности старообрядческих кланов, не могущих организовать вокруг себя даже буржуазного большинства, проиграла инонациональному проекту профессиональных революционеров. Вывески и элиты радикально поменялись, однако, характер государства и власти остались прежними – недаром, ведь, евразийцы увидели в большевиках восстановителей «исторической России» («в комиссарах дух самодержавья»).

Хитрые мелкобуржуазные кавказцы во главе со Сталиным, умело манипулируя бесформенным этнически русским рабочее-крестьянским большинством, оттеснили от власти чисто еврейскую мелкобуржуазную группировку, однако, задачу национализации элиты решить и не смогли, да и вряд ли хотели. Впрочем, тут есть один интересный момент – на волне заигрывания с великодержавным русским патриотизмом в послевоенные годы Сталин вроде бы серьезно рассматривал в качестве своего преемника Вознесенского. Про последнего он говорил, что он «великодержавный шовинист редкой степени», для которого «не только грузины и армяне, но даже украинцы — не люди, что его самого, грузина, вошедшего в роль красного русского царя, уже, видно, не сильно смущало. Однако что-то Сталина остановило и, судя по воспоминаниям современников, не исключено, что этим чем-то была неадекватность самого Вознесенского, неспособного выстраивать человеческие отношения с подчиненными, так что в итоге Сталин смещает и расстреливает его.

Интересно, что после смерти Сталина власть в результате свержения Берии, опирающегося на чекистов, все таки захватывают русские, по крайней мере, славянские пролы – выходцы из рабоче-крестьянских низов. Но здесь Жуков, национальный воинский лидер, фактически и свергнувший Берию, повторяет ту же ошибку, что в 1612 году совершил князь Пожарский, то есть вручает власть Хрущеву, опирающемуся на Политбюро. Жукова, естественно, быстро выкидывают на помойку, а плебейская славянская элита за неполных четыре десятилетия сдает страну «околосинагоге».

Причина? Она заключается, в том числе, и в том, что славянская номенклатура не смогла создать собственной националистической элиты, состоящей из крепких, патриархальных кланов. У русских пролов не было никакого патриархата, а значит, и кланов, а значит, и национализма. При этом великодержавный русский патриотизм, рассматривающий русских как опору государства, всерьез раздражал не только основных конкурентов из околосинагоги, лелеющих жажду реванша, но и сплоченные этнические клановые элиты на местах.   

Вообще пресловутый русский державный патриотизм был средством дезориентации русских всю историю, не только в советское время. Именно патриотическими, государственническими соображениями обосновывалась необходимость уничтожения родовой аристократии, могущей составить этнократию как зачаток национального государства, как при Иване Грозном, так и при Петре Первом. Крепостное право, как в царскую эпоху, так и в советскую с ее коллективизацией оправдывалось теми же причинами – необходимостью выхода к морям, подготовки к войне и т.п.

Сплочение русского поддатного тягла для отпора внешним врагам и инородцам вокруг сакрального государства всегда было безотказным средством нейтрализации недовольства властью внутри страны, включая и периодически возникающую национальную фронду.

Продолжение и комментарии - здесь.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments